Глава IV

Глава IV: Заточение и чудесное избавление (25 марта 1601 года)

10. Это открыло ему [=Барреллу] доступ к греческому патриарху^[26], я же был схвачен и брошен в тюрьму, не пробыв у ворот и полного часа. Дело в том, что турки твердо заявили, будто никогда не слыхали ни о моей королеве [Елизавете I], ни о моей стране, и не знают о том, что она платит им какую-либо дань. Главным же виновником моего заточения стал кустод^[27], который обязан там защищать всех христианских паломников. Он сделал это потому, что я не отдался под его покровительство, а уверенно пожелал быть защищаемым скорее турками, нежели Папой. Он настроил турок против меня до такой степени, что меня сочли за шпиона, и я никоим образом не мог выйти из темницы. Теперь же позвольте мне поведать вам, как в тот самый день надежде угодно было избавить меня и даровать мне свободный проход как протестанту, без следования какому-либо иному обряду, кроме одного лишь несения восковой свечи, что превзошло все мои лучшие чаяния и ожидания.

11. Здесь позвольте напомнить вам, как я оставался в Рамофе Галаадском [=Рамле], где я отправил восемь писем в Англию с дамасским караваном. Имея там свободное время, я пошел к источнику, чтобы выстирать свое грязное белье. Когда я был усердно занят своим делом, ко мне внезапно подошел мавр, который выхватил одежду из моих рук, назвал меня по имени и сказал, что поможет мне. Вы, без сомнения, представите, какое это было для меня изумление — слышать, что такой человек называет меня по имени в месте, столь удаленном от моих друзей, отечества и привычной обстановки. Он же, заметив это, решительно заговорил со мной на франкском наречии^[28]: «Что же, капитан, надеюсь, вы не забыли меня? Ведь не прошло еще и сорока дней, как вы высадили меня на берег в Александрии вместе с прочими путниками, которых привезли из Алжира на своем корабле, именуемом „Троянец“. Здесь же в караване находится и другой человек, которого вы также доставили вместе с нами, и он немало обрадовался бы, увидев вас». Я спросил его, живет ли он здесь. Он ответил, что нет, но и он, и его товарищ идут с караваном в Дамаск, который они зовут Шам^[29], а оттуда в Багдад, который мы зовем Вавилоном, а оттуда в Мекку, чтобы стать хаджами — ибо так они зовутся, когда побывают в Мекке. Сверх того, он поведал мне, что живет в городе Фес в Берберии^[30].

12. Этого человека, по моему убеждению, Бог послал стать орудием моего немедленного вызволения. Ибо, когда я хорошенько присмотрелся к нему то вспомнил, что видел его на своем корабле. Впрочем, одного человека среди трех сотен не так легко признать — ведь столь многих привез я из Алжира в те пределы, из самых разных народов: турок, мавров, иудеев и христиан. Я просил этого человека отвести меня к его товарищу, что он, достирав мое белье, и исполнил; и того я тоже узнал весьма скоро. Эти двое решили между собой, что один из них отправится далее с караваном, а другой пойдет вместе со мной в Иерусалим — это и был тот самый вышеупомянутый мавр. Этот неверный явил обо мне заботу столь искреннюю, что не пожелал оставить меня без спутника в этой чужой земле; я не могу не приписать это особенному Божию промыслу ради моего избавления из тюрьмы, иначе я был бы оставлен в самом жалком положении.

Когда сей мавр увидел меня заточенным в Иерусалиме, причем темница моя находилась прямо против Гроба Христова, он, хотя и прослезился, однако просил меня ободриться. Тотчас отправился он к паше города и к санджак-бею, перед которыми поклялся, что я являюсь мореходом с корабля, который доставил 250 или 300 турок и мавров, держащих путь в Мекку, в Египет из Алжира и Туниса. Этот мавр, поскольку был он мусульманином, добился у них такого успеха, что, вернувшись с шестью турками назад к тюрьме, подозвал меня к дверям и сказал мне следующее: если я соглашусь пойти в дом кустода и отдаться под его защиту, меня не будут принуждать ни к какой вере, позволив пребывать в моей собственной, разве только к тому, чтобы нести свечу. На это я охотно согласился. Итак, уплатив издержки по содержанию моему в темнице, я был тотчас вызволен и препровожден в монастырь кустода.

13. Там кустод, подойдя ко мне, взял меня за руку, приветствовал и выразил удивление, как это я столь сильно отступил от христианства, что пожелал отдаться под защиту турок, а не под его покровительство. Я ответил ему, что поступил так лишь потому, что не желал ходить на мессу, но хотел следовать своей совести. Он возразил, что здесь бывали многие англичане, но они (будучи католиками) ходили на мессу, а туркам при входе в ворота называли себя французами — ведь турки не понимают, что имеется в виду под словом «англичанин». Монах посоветовал мне на будущее: когда кто-либо из моих соотечественников предпримет подобное путешествие, у ворот Иерусалима ему следует именовать себя либо французом, либо британцем, поскольку эти народы туркам хорошо известны^[31].

Так, или примерно так, мы и беседовали; также он расспрашивал, сколько лет ее величеству нашей королеве [Елизавете I] и по какой причине она ничего не жертвует на содержание Гроба Господня, в то время как другие христианские короли и государи делают это? На эти и многие другие пустые вопросы я ответил соответствующим образом. День уже склонялся к сумеркам, когда к нам вошел мой спутник, господин Джон Баррелл, который без всяких хлопот сошел за грека. Тем не менее он тоже был вынужден остановиться в этом монастыре, иначе ему не позволили бы оставаться в городе — ведь паписты имеют здесь такую силу, что ни один чужестранец-христианин не может получить сюда доступ, если не отдастся под их покровительство, иначе его просто не впустят в город.

14. Когда мы с господином Барреллом находились вместе во дворе монастыря, к нам вышли двенадцать упитанных монахов. Каждый из них нес зажженную восковую свечу, и, кроме того, у них были две запасные свечи: одна для господина Баррелла, а другая для меня. Еще один монах вынес большую лохань с теплой водой, смешанной с розами и другими благовонными цветами. На земле расстелили ковер, в должном порядке расставили кресла с подушками для нас, и кустод усадил нас, дав каждому в руки по свече. Затем подошел монах, снял с нас чулки и, поставив лохань на ковер, принялся мыть нам ноги. Как только он начал мытье, двенадцать монахов запели и продолжали до тех пор, пока наши ноги не были вымыты.

Окончив это, они пошли дальше с пением, а мы вместе с кустодом пришли в монастырскую церковь. Там один из них обратился к нам с речью в форме проповеди, суть которой сводилась к следующему: сколь достойное дело мы совершили, посетив Святую Землю и узрев те священные места, по которым ступали стопы нашего Спасителя. Когда проповедь завершилась, нас отвели в покои, где уже был приготовлен ужин. Там мы ели с некоторой опаской, поскольку незнакомые яства могут таить в себе столь же незнакомые свойства. Однако, вверив себя Богу и уповая на их по видимости христианское радушие, мы принялись за еду с аппетитом, поужинали весьма обильно и после, воздав хвалу Богу, были прилично устроены на ночлег. Вот и всё, что касается приёма, оказанного мне в первый день в Иерусалиме, который пришелся на 25 марта 1601 года, в праздник Богородицы во время Великого поста. Далее следует рассказ о том, что монахи показывали мне после сего, имея на то повеление кустода.

---