1. Хотя в народе и ходит пословица, будто путешественникам дозволено лгать по праву их звания, однако я, нимало не смутившись этой пустой пугалкой, но твердо уповая на справедливость своего дела, шлю прежде всего сердечный привет всем вам, дорогим моим друзьям, и так из Иерусалима начинаю обращаться к вам.

Вам надлежит знать, что со времени моего отбытия из Великого Каира к Святой Земле я написал вам письмо из Рамофа Галаадского[1], в котором известил вас обо всех моих делах от Великого Каира до самого того места. Я отправил его вместе с семью другими письмами в Дамаск с караваном, чтобы оттуда их переправили в Константинополь; но, сомневаясь, дошел ли этот пакет до ваших рук, я счёл за благо вновь написать вам обо всех вышеупомянутых делах, а равно и о прочем моем путешествии в Иерусалим, о моем заточении и злоключениях в этом городе, а также о том, какие примечательные древности я видел там и в других местах до самого моего возвращения в Александрию, которое совершилось 11 апреля 1601 года[2]. Прежде всего поведаю вам, что я оставил Великий Каир лишь 9 марта и в тот же день прибыл к месту, где, как говорят, останавливалась Дева Мария со Христом Спасителем[3].

2. До этого места мне сопутствовал Энтони Торп и некоторые другие, прибывшие со мною в Великий Каир[4]; здесь же они оставили меня, возвратившись в город, я же со своим спутником, господином Джоном Барреллом, облекшись оба в паломническое одеяние, пришли в ту ночь в город, именуемый Эль-Ханка[5], где мы были рады устроиться на ночлег во дворе, не имея иной постели, кроме голой земли. На следующий день мы отправились оттуда и пришли в город в земле Гесем[6], где встретили общество турок, иудеев и христиан, и с ними около семисот пятидесяти верблюдов, которые все направлялись в Дамаск через пустыни; было же среди них двадцать два грека и армянина, каковые имели намерение следовать в Иерусалим, отчего мы еще более обрадовались их компании. В этом городе, называемом Белбейс[7], мы оставались два дня и одну ночь; в это время я вошел в один дом, где видел весьма удивительный, с моей точки зрения, секрет выведения цыплят искусственным теплом или согреванием; подобное я видел и прежде в Великом Каире, но не в столь необычайном множестве, как здесь, коего устройство (чтобы вам было интереснее) было следующим.

3. Сельские жители, обитающие вокруг этого города на расстоянии четырех или пяти миль, привозят свои яйца в приспособленных для того повозках на ослах или верблюдах к этому месту, где находится печь или горн, которую специально поддерживают умеренно теплой, и печник, или смотритель оного (или как бы еще вам угодно было его назвать), стоит наготове у маленьких дверей, принимая яйца от каждого по счету; разве только когда число их возрастает настолько, что составляет поклажу десяти верблюдов или более, тогда он наполняет [яйцами] мерную емкость, точно подсчитывая их количество, и по этому образцу отмеряет все остальные. И скажу вам это по правде, что я видел, как сей печник, повар или пекарь принял в один день, частью по счету, а частью мерою, до тридцати пяти или сорока тысяч яиц; и мне поведали, что в продолжение трех дней подряд он занят лишь тем, что беспрестанно принимает их, а через двенадцать дней они приходят вновь, чтобы забрать цыплят, иногда же через десять дней, а иногда (но не слишком часто) через семь дней, смотря по тому, какая стоит погода. Обычно владельцами одной полной загрузки печи являются около двух сотен человек: одни привозят две тысячи яиц, другие — тысячу, или же больше, или меньше, в зависимости от своего достатка; а печник записывает имена и доли каждого принесшего, и, если случится ему иметь сто пятьдесят тысяч или двести тысяч в одну закладку (как у него часто бывает), он складывает их вместе, не разбирая, кому какие [из этих яиц] принадлежат.

Затем раскладывает он их [=яйца] одно за другим на поддоне, так плотно, как только они могут лежать бок к боку, предварительно устроив для них подстилку из пережженного верблюжьего навоза; место же, на котором покоится зола, сделано из весьма тонкого вещества, составленного из земли, смешанной при выделывании с верблюжьим навозом, и также туда добавлено немного голубиного навоза; однако не в том одном заключается секрет, ибо внизу под ним [=поддоном] устроено сводчатое полое пространство около трех футов шириною, где равным образом уложен еще один слой верблюжьего навоза, и уже под ним находится место, где разводят огонь. Но не могу я справедливо назвать это огнем, поскольку кажется оно не чем иным, как тлеющими угольями: ибо разглядел я там лишь немного золы, источающей слабое тепло в следующее за ней полое пространство; это тепло сдерживается слоем навоза, который, будучи свежим и влажным, уложен поверх сучьев иссохших деревьев (или, вернее, ветвей старого валежника) и испускает необычайный пар, и этот пар проникает в полую пустоту прямо под яйцами, где со временем пронзает вышеупомянутую смешанную землю, которая касается золы, на которой яйца разложены, и так служит верным вместилищем для всего тепла, восходящего снизу.

Это искусственное тепло, скользя сквозь угли, на которых яйца покоятся, мало-помалу согревает их через скорлупу, и так вливает жизнь в тех же долях тепла; и так в семь, восемь, девять, десять, а иногда и в двенадцать дней жизнь поддерживается сими искусственными средствами. Когда же печник примечает явление жизни, и что скорлупа начинает ломаться, тогда приступает он к собиранию их [=цыплят]; но из ста тысяч [яиц] едва собирает шестьдесят тысяч [цыплят], иногда же лишь пятьдесят тысяч, а подчас (когда день пасмурен) не более двадцати тысяч; если же случится молния, гром или дождь, тогда из тысячи он не обретает ни одного, ибо все они [=цыплята] тогда погибают.

При этом следует помнить: какой бы прекрасной ни стояла погода, как бы чист ни был воздух и как бы идеально ни прошел весь процесс, пусть даже цыплята вылупятся наилучшим образом — у них все равно обнаруживается либо лишний коготь, либо одного не хватает. У одних бывает пять когтей, у других шесть, у некоторых — всего два впереди и один сзади, иными словами, они редко рождаются правильной формы. После этого, когда люди, которые прежде приносили [яйца], приходят забирать [цыплят], печник отдает каждому соразмерно тому, сколько принесла печь, удерживая себе десятую долю за свои труды. Таков секрет выведения цыплят искусственным теплом в городе Белбейс в земле Гесем, какой, думается мне, тщетно было бы заводить в Англии, поскольку воздух там едва ли десять дней подряд бывает ясным; нет там и верблюжьего навоза, хотя имеют они навоз других животных, во всех отношениях столь же горячий; поэтому, когда Солнце пребывает в созвездиях Рака, Льва или Девы[8], вы можете (если вам угодно) попробовать, что из этого выйдет. Быть может, некоторые сочтут это за ложь или басню, но таковым я отвечу: я не могу побуждать их к доверию более, нежели моя честность и правда могут убедить их; и если они и в том не поверят мне, пусть потрудятся сделать собственные глаза свидетелями, и, когда они заплатят столь же дорого, как заплатил я (ибо созерцание этого и других вещей обошлось мне в сто марок[9] за пятьдесят дней), их суждение лучше утвердится.

4. Теперь я поведаю о нашем переходе через Аравийскую пустыню, которую мне необходимо было преодолеть, прежде чем я смогу добраться до Святой Земли. 13 марта мы покинули город Белбейс и шли всю ночь вместе с дамасским караваном, а 14-го в девять часов утра раскинули наши шатры в Бохаро[10] в земле Гесем[11]. Оттуда мы отправились той же ночью, и 15-го ночью встали лагерем в Эль-Салихии[12], которая лежит к востоку от земли Гесем и находится на самой границе Аравийской пустыни. Здесь из-за страха перед дикими арабами мы задержались на два дня и возобновили путь 17 [марта].

5. В ту ночь мы переправились по большому мосту, под которым стоит соленая вода. Эту воду провели из моря со стороны Дамиетты: руками человеческими этот канал был прорублен оттуда примерно на сто пятьдесят миль вглубь суши по приказу Птолемея, царя Египта, который намеревался соединить Красное и Средиземное моря в одно. Однако когда он осознал, что если доведет эту работу до конца, то вся его страна будет полностью затоплена, он забросил этот труд и построил мост для переправы[13]. Это место разделяет Аравию и Египет, и не успели мы миновать этот мост, как на нас напали дикие арабы. Невзирая на то, что у нас была большая компания (ведь нас насчитывалось более тысячи человек), у нас отобрали верблюда, навьюченного коленкором, четверо наших людей получили ранения, а один был ранен смертельно. Так арабы и скрылись с добычей, а мы ничего не могли поделать, поскольку стояла ночь.

6. 18 [марта] утром мы расположились у колодца с солоноватой водой. Я забыл упомянуть, что мой спутник-паломник, господин Джон Баррелл, едва остался жив в той ночной стычке. Здесь мы отдыхали до трех часов пополудни, каковое время местные называют «аль-аср»[14], поскольку аравитяне и египтяне делят день всего на четыре части. Затем мы двинулись дальше и на следующее утро встали лагерем у стоящей в пустыне крепости под названием Катья[15]. Это один из трех замков, которые турки удерживают в пустыне для защиты всех путешественников от диких арабов. По этой причине здесь мы платим определенную пошлину, а именно: 60 серебряных монет стоимостью в два пенса каждая за всякого мужчину или отрока, 76 монет за груженого верблюда и 14 — за мула[16]. Уплатив этот налог, мы тронулись в путь и 19 [марта] вновь встали лагерем у другого солоноватого колодца, откуда, продолжив движение, расположились 20 марта у второй крепости, именуемой Эль-Ариш[17]. Ее в упомянутой пустыне также удерживают турки, и наш налог там составил всего по 20 серебряных монет за каждого пассажира и по 30 за верблюда. Оттуда под конвоем множества солдат нас препроводили к третьей крепости под названием Рафах[18], причем этот долгий переход занял у нас 24 часа непрерывного пути.

7. Здесь, как говорят, цари Египта и Иудеи давали многие великие сражения, что мне, однако, казалось весьма невероятным, поскольку нет в тех местах ничего, чем можно было бы прокормить армию, кроме песка и соленой воды. Там мы заплатили всего по 10 монет за каждого путника и по 20 за скотину. Отправившись оттуда 22 [марта] утром, мы расположились лагерем в Газе в Палестине — стране доброй и плодородной — и здесь полностью оставили позади все пустыни. В этом городе я видел место, где (как нам рассказывали) Самсон обрушил два столпа и перебил филистимлян[19]. Воистину, судя по положению этой страны, город кажется тем самым. Здесь мы заплатили по 22 монеты за каждую скотину и по 10 за каждого пассажира. Отсюда мы отбыли 22 марта и остановились в месте, именуемом по-арабски Хан-Юнис, но христианами называемом Вирсавия[20], которое лежит на самых рубежах Иудеи; там мы заплатили всего по 2 серебряных монеты с каждого и по 4 за скотину.

8. Отбыв оттуда 23 [марта] утром, мы раскинули наши шатры на зеленеющем лугу, у самых стен Рамофа Галаадского [=Рамлы]. Там я оставался весь тот день и написал восемь писем в Англию, чтобы отправить их с вышеупомянутым караваном, шедшим в Дамаск, а оттуда переправить в Константинополь и далее в Англию. На следующий день, 24-го утром, я с прочими христианами направился к Иерусалиму, а большой караван пошел своим путем в Дамаск. Мы же остановились на ночлег, немного не дойдя до места, в селении, называемом по-арабски Курьят аль-Инаб[21], которое лежит в 16 милях от Хеврона, где находится гробница праотца нашего Авраама, и в пяти малых милях от Иерусалима.

9. Оттуда мы отправились утром, в праздник Богородицы[22] во время Великого поста[23], и в девять часов утра я узрел город Иерусалим. Тогда, преклонив колена и сотворив молитву Господню, я воздал Богу самое сердечное благодарение за то, что Он сподобил меня прийти туда и увидеть собственными глазами столь святое место, о котором я так часто читал прежде. Приблизившись на фурлонг[24] к вратам, я со своим спутником, господином Джоном Барреллом, пошел, поя и славя Бога, пока мы не достигли западных ворот города[25], и там мы остановились, поскольку христианину не дозволено входить без разрешения. Мой спутник советовал мне назваться греком, единственно чтобы избежать хождения на [католическую] мессу; но я, не зная греческого языка, не захотел так поступить, сказав ему у самого входа в ворота, что не стану отрекаться ни от своего отечества, ни от веры. Когда же нас спросили, кто мы такие, господин Баррелл (отвечая на греческом языке) сказал им, что он грек, а я англичанин.

10. Это открыло ему [=Барреллу] доступ к греческому патриарху[26], я же был схвачен и брошен в тюрьму, не пробыв у ворот и полного часа. Дело в том, что турки твердо заявили, будто никогда не слыхали ни о моей королеве [Елизавете I], ни о моей стране, и не знают о том, что она платит им какую-либо дань. Главным же виновником моего заточения стал кустод[27], который обязан там защищать всех христианских паломников. Он сделал это потому, что я не отдался под его покровительство, а уверенно пожелал быть защищаемым скорее турками, нежели Папой. Он настроил турок против меня до такой степени, что меня сочли за шпиона, и я никоим образом не мог выйти из темницы. Теперь же позвольте мне поведать вам, как в тот самый день надежде угодно было избавить меня и даровать мне свободный проход как протестанту, без следования какому-либо иному обряду, кроме одного лишь несения восковой свечи, что превзошло все мои лучшие чаяния и ожидания.

11. Здесь позвольте напомнить вам, как я оставался в Рамофе Галаадском [=Рамле], где я отправил восемь писем в Англию с дамасским караваном. Имея там свободное время, я пошел к источнику, чтобы выстирать свое грязное белье. Когда я был усердно занят своим делом, ко мне внезапно подошел мавр, который выхватил одежду из моих рук, назвал меня по имени и сказал, что поможет мне. Вы, без сомнения, представите, какое это было для меня изумление — слышать, что такой человек называет меня по имени в месте, столь удаленном от моих друзей, отечества и привычной обстановки. Он же, заметив это, решительно заговорил со мной на франкском наречии[28]: «Что же, капитан, надеюсь, вы не забыли меня? Ведь не прошло еще и сорока дней, как вы высадили меня на берег в Александрии вместе с прочими путниками, которых привезли из Алжира на своем корабле, именуемом „Троянец“. Здесь же в караване находится и другой человек, которого вы также доставили вместе с нами, и он немало обрадовался бы, увидев вас». Я спросил его, живет ли он здесь. Он ответил, что нет, но и он, и его товарищ идут с караваном в Дамаск, который они зовут Шам[29], а оттуда в Багдад, который мы зовем Вавилоном, а оттуда в Мекку, чтобы стать хаджами — ибо так они зовутся, когда побывают в Мекке. Сверх того, он поведал мне, что живет в городе Фес в Берберии[30].

12. Этого человека, по моему убеждению, Бог послал стать орудием моего немедленного вызволения. Ибо, когда я хорошенько присмотрелся к нему то вспомнил, что видел его на своем корабле. Впрочем, одного человека среди трех сотен не так легко признать — ведь столь многих привез я из Алжира в те пределы, из самых разных народов: турок, мавров, иудеев и христиан. Я просил этого человека отвести меня к его товарищу, что он, достирав мое белье, и исполнил; и того я тоже узнал весьма скоро. Эти двое решили между собой, что один из них отправится далее с караваном, а другой пойдет вместе со мной в Иерусалим — это и был тот самый вышеупомянутый мавр. Этот неверный явил обо мне заботу столь искреннюю, что не пожелал оставить меня без спутника в этой чужой земле; я не могу не приписать это особенному Божию промыслу ради моего избавления из тюрьмы, иначе я был бы оставлен в самом жалком положении.

Когда сей мавр увидел меня заточенным в Иерусалиме, причем темница моя находилась прямо против Гроба Христова, он, хотя и прослезился, однако просил меня ободриться. Тотчас отправился он к паше города и к санджак-бею, перед которыми поклялся, что я являюсь мореходом с корабля, который доставил 250 или 300 турок и мавров, держащих путь в Мекку, в Египет из Алжира и Туниса. Этот мавр, поскольку был он мусульманином, добился у них такого успеха, что, вернувшись с шестью турками назад к тюрьме, подозвал меня к дверям и сказал мне следующее: если я соглашусь пойти в дом кустода и отдаться под его защиту, меня не будут принуждать ни к какой вере, позволив пребывать в моей собственной, разве только к тому, чтобы нести свечу. На это я охотно согласился. Итак, уплатив издержки по содержанию моему в темнице, я был тотчас вызволен и препровожден в монастырь кустода.

13. Там кустод, подойдя ко мне, взял меня за руку, приветствовал и выразил удивление, как это я столь сильно отступил от христианства, что пожелал отдаться под защиту турок, а не под его покровительство. Я ответил ему, что поступил так лишь потому, что не желал ходить на мессу, но хотел следовать своей совести. Он возразил, что здесь бывали многие англичане, но они (будучи католиками) ходили на мессу, а туркам при входе в ворота называли себя французами — ведь турки не понимают, что имеется в виду под словом «англичанин». Монах посоветовал мне на будущее: когда кто-либо из моих соотечественников предпримет подобное путешествие, у ворот Иерусалима ему следует именовать себя либо французом, либо британцем, поскольку эти народы туркам хорошо известны[31].

Так, или примерно так, мы и беседовали; также он расспрашивал, сколько лет ее величеству нашей королеве [Елизавете I] и по какой причине она ничего не жертвует на содержание Гроба Господня, в то время как другие христианские короли и государи делают это? На эти и многие другие пустые вопросы я ответил соответствующим образом. День уже склонялся к сумеркам, когда к нам вошел мой спутник, господин Джон Баррелл, который без всяких хлопот сошел за грека. Тем не менее он тоже был вынужден остановиться в этом монастыре, иначе ему не позволили бы оставаться в городе — ведь паписты имеют здесь такую силу, что ни один чужестранец-христианин не может получить сюда доступ, если не отдастся под их покровительство, иначе его просто не впустят в город.

14. Когда мы с господином Барреллом находились вместе во дворе монастыря, к нам вышли двенадцать упитанных монахов. Каждый из них нес зажженную восковую свечу, и, кроме того, у них были две запасные свечи: одна для господина Баррелла, а другая для меня. Еще один монах вынес большую лохань с теплой водой, смешанной с розами и другими благовонными цветами. На земле расстелили ковер, в должном порядке расставили кресла с подушками для нас, и кустод усадил нас, дав каждому в руки по свече. Затем подошел монах, снял с нас чулки и, поставив лохань на ковер, принялся мыть нам ноги. Как только он начал мытье, двенадцать монахов запели и продолжали до тех пор, пока наши ноги не были вымыты.

Окончив это, они пошли дальше с пением, а мы вместе с кустодом пришли в монастырскую церковь. Там один из них обратился к нам с речью в форме проповеди, суть которой сводилась к следующему: сколь достойное дело мы совершили, посетив Святую Землю и узрев те священные места, по которым ступали стопы нашего Спасителя. Когда проповедь завершилась, нас отвели в покои, где уже был приготовлен ужин. Там мы ели с некоторой опаской, поскольку незнакомые яства могут таить в себе столь же незнакомые свойства. Однако, вверив себя Богу и уповая на их по видимости христианское радушие, мы принялись за еду с аппетитом, поужинали весьма обильно и после, воздав хвалу Богу, были прилично устроены на ночлег. Вот и всё, что касается приёма, оказанного мне в первый день в Иерусалиме, который пришелся на 25 марта 1601 года, в праздник Богородицы во время Великого поста. Далее следует рассказ о том, что монахи показывали мне после сего, имея на то повеление кустода.

15. Следующим утром мы встали рано и, поприветствовав кустода, получили от него в помощь семь монахов и драгомана[32]. И так мы вышли, чтобы осмотреть все святые места в городе, какие надлежало видеть, за исключением тех, что находятся в храме Гроба Господня[33] — ведь это требовало целого отдельного дня трудов в будущем. На каждом месте, куда мы приходили, мы преклоняли колена и читали молитву Господню. Первым примечательным местом, которое монахи нам показали, была претория[34]. Далее следовал дом святой Вероники; когда я спросил у них, что это была за святая, они поведали мне, что именно она отерла лицо нашему Спасителю, когда Он проходил мимо, объятый страданиями[35]. Спустившись немного ниже по той же улице, они показали мне путь, по которому Спаситель шел на распятие, называемый ими «Via dolorosa»[36]. Затем по правую руку на той же улице мне показали дом богатого чревоугодника, у ворот которого лежал нищий, презираемый Лазарь[37]. Следуя далее по этой улице, мы пришли к повороту налево, откуда, как они рассказали мне, Симон Киринейский шел навстречу крестному пути, когда воины, увидев его, призвали и принудили против воли помогать Спасителю нести крест[38]. Также они поведали мне, что на том самом месте люди плакали, когда Христос, отвечая, сказал им: «Дщери Иерусалимские! не плачьте обо Мне» и прочее[39]. Далее они показали мне церковь, где Дева Мария упала в изнеможении, когда Христос проходил мимо, неся Свой крест[40].

16. После они привели меня к дворцу Пилата; хотя он совершенно разрушен, в нём сохраняется старая каменная арка, до сих пор поддерживаемая христианами[41]. Поскольку она стоит прямо посреди дороги, мы прошли под ней; это сооружение весьма похоже на проход под домом господина Хэммона на Земляном валу[42], но только эта арка выше. На ней устроена галерея, которая позволяет переходить над нашими головами с одной стороны улицы на другую — ведь дворец Пилата простирался над дорогой по обе стороны, и Пилат имел два больших окна в этой галерее, чтобы смотреть в обе стороны на улицу точно так же, как господин Хэммон имеет такое же удобство у обоих своих окон. В эту галерею приведен был Спаситель, когда Его показали иудеям, и они, стоя внизу на улице, слышали слова: «Се Человек». Недалеко от этого места находится подножие лестницы, где Спаситель впервые поднял Свой крест[43]. Затем они привели меня к месту, где была зачата и где родилась Дева Мария, которое является церковью святой Анны, а не турецкой мечетью[44]. Далее они показали мне купальню, где Христос очистил прокаженных[45], и после, доведя меня до ворот святого Стефана[46], немного не доходя до них по левую руку, показали мне камень, на котором святой Стефан был побит камнями[47]. Отсюда я видел лестницу, ведущую к Золотым воротам, у которых можно увидеть многие реликвии. Там были и восточные ворота [иудейского] Храма, который Соломон воздвиг на горе Мориа; в этом Храме находилось место, называемое Святая Святых. Ныне же на том месте воздвигнута большая и благолепная мечеть, принадлежащая туркам[48]. Так провел я второй день, 26 марта, постоянно пребывая внутри Иерусалима, за исключением похода к камню, где святой Стефан был побит камнями.

17. На следующий день, 27 марта, исполнив долг наш перед Богом и кустодом, мы наняли ослов для монахов и драгомана. Выйдя за городские ворота, мы сели верхом и направились прямо к Вифании. По пути, как мы ехали, монахи показали мне место бесплодной смоковницы, которую проклял Христос[49]. Далее следовал замок[50] Лазаря, того самого Лазаря, которого Христос так нежно любил — ведь дом его или замок находится в Вифании, но он совершенно разорен, так что там нечего смотреть, кроме одной стены с двух сторон. В том же селении они показали мне дом Марии Магдалины, но также столь разрушенный, что от него ничего не осталось, кроме части стены. Там же я видел дом Марфы, состоящий из трех кусков стены; и оттуда они привели меня к камню, где две сестры сказали Христу, что Лазарь умер[51]. Следуя далее, они показали мне место, где Спаситель воскресил Лазаря из мертвых, после того как тот три дня[52] пролежал в земле, и где он был погребен, когда [вновь] скончался[53]. Место это от самого начала примечательно сохранялось и до сих пор поновляется христианами, однако в бедном и весьма скудном виде; и это всё, что я видел в Вифании.

18. Оттуда мы поехали к горе Елеонской, и, миновав Виффагию, они привели меня к месту, где Спаситель взял ослицу и молодого осла, когда въезжал в Иерусалим в Вербное воскресенье[54]. Проехав от Виффагии прямо на север, мы пришли к подножию горы Елеонской, где мне показали место, посвященное Благовещению Девы Марии, называемое «Benedicta»[55]. Поднявшись на вершину горы, мы увидели место вознесения Спасителя[56]. При виде его мы сотворили молитвы, и нам было велено притом прочесть пять раз «Отче наш» и пять раз «Радуйся, Мария»; но мы прочли молитву Господню, осмотрели место и удалились[57]. Это самая высокая часть горы Елеонской, и отсюда можно различить многие примечательные места: так, прямо к западу от нее открывается вид на новый город Иерусалим[58]; к юго-западу от нее видна гора Сион, которая примыкает к новому Иерусалиму. Также в долине между Сионом и горой, на которой я стоял, я видел поток Кедрон, Силоамскую купальню, сад, в котором Спаситель молился[59], место, где после Он был предан, и различные другие примечательные места, расположенные в Гефсиманской долине, как, например, гробница Авессалома, сына царя Давида, гробница Иосафата и другие, о которых я расскажу, когда придет их черед. Прямо к югу от горы Елеонской я видел места, откуда мы только что прибыли — всю Вифанию и Виффагию. Также к востоку-северо-востоку от этой горы видна как река Иордан, которая находится примерно в 15 милях оттуда, так и Иерихон, который расположен не так далеко, поскольку лежит к западу от Иордана. С горы Елеонской к востоку и востоку-юго-востоку можно видеть Содомское и Гоморрское озеро[60], которое имеет 100 миль в длину и 8 миль в ширину. Все эти места я определил по компасу, когда находился на горе Елеонской, ибо я оставался на ее вершине около двух с половиной часов, имея при себе маленький компас[61].

19. Спускаясь оттуда к подножию горы на запад, мы пришли к месту, где, как поведали мне монахи, некая женщина по имени святая Пелагия проводила подвижническую жизнь в мужском монашеском одеянии[62]. На это я улыбнулся, а они спросили, чему именно. Я ответил, что вера в святость Пелагии лежит далеко за пределами компаса моего исповедания. Они пообещали мне, что вечером, когда я вернусь домой, они покажут мне книги авторитетных авторов, подтверждающих это; но, когда я вернулся домой, у меня было так много дел по переписыванию заметок из моих записных книжек, что мне было недосуг требовать у них книги о святой Пелагии.

Тем временем нас привели к месту, где наш Спаситель провидел Страшный суд, затем туда, где Он дал ученикам молитву «Отче наш», а после — туда, где апостолы составили Символ веры[63]. Отсюда мы пришли к месту, где Христос оплакивал Иерусалим[64]; оттуда — к месту, где Дева Мария вручила пояс апостолу Фоме[65], и затем к месту, где она молилась за святого Стефана[66]. Все эти последние места находились по пути вниз с горы Елеонской по направлению к Гефсиманской долине.

20. Идя по этому пути, мы пришли к церкви Богородицы, в которой находится ее гробница, а также гробница ее супруга Иосифа, гробница Анны и многих других[67]. Церковь эта стоит у самого подножия горы Елеонской и была воздвигнута, как говорят, Еленой, матерью Константина Великого[68]. Здесь монахи вошли в гробницу Девы Марии и там то ли отслужили мессу, то ли сотворили какие-то молитвы, мы же тем временем отправились обедать. В той церкви есть источник необычайно чистой воды, и, поскольку мы спускались словно в подземелье, там раздается удивительно громкое эхо или отзвук. Оттуда мы пошли к пещере, куда Иуда пришел предать Христа, когда Тот молился[69], и затем к саду, где наш Спаситель оставил Своих учеников, заповедав им бодрствовать и молиться, но нашел их спящими по Своем возвращении. После этого меня привели в сад, где Христос был взят под стражу — и все эти три последних места находятся в Гефсиманской долине[70].

21. Проезжая верхом к селению, имя которого носит долина [Гефсимания], по левую руку я увидел упомянутые ранее гробницы Авессалома и Иосафата, а по правую руку — поток Кедрон, в котором во время моего пребывания там не было ни единой капли воды. Ибо в действительности это всего лишь ров для отвода воды с двух холмов (я имею в виду гору Елеонскую и гору Сион), когда случаются сильные дожди, и этот ров или поток Кедрон пролегает в долине между обоими этими холмами. Прямо у потока Кедрон мне показали камень, отмеченный отпечатками стоп и локтей Христа, оставшимися с тех пор, как Его с силой повалили наземь при взятии под стражу; и с тех самых пор, как утверждают [францисканцы], там и пребывают эти следы[71]. Отсюда мы поехали к месту, где укрывался святой Иаков Младший и где после он был погребен[72]; там же мне показали, где был похоронен Захария, сын Варахиин[73], и привели меня к другому месту, где, как говорят, часто молилась Дева Мария[74]. Затем мы пришли к Силоамской купальне[75], в которой мы с господином Барреллом омылись, и оттуда нам показали место, где пророк Исайя был перепилен пилой[76]. После они препроводили нас к необычайно глубокому колодцу, где иудеи (по их словам) скрыли священный огонь во времена Навуходоносора[77]. Здесь мы поднялись из долины на склон холма, который лежит строго к югу от горы Сион; но между ними пролегает большая долина, называемая Генном[78], и там они показали мне место, где скрывались апостолы, представляющее собой пещеру в скале[79].

22. Поднявшись отсюда выше, они привели меня к полю, или, вернее, к скале, где находится общественное место погребения чужестранцев; это то самое место, как утверждают, что было куплено за тридцать сребреников, полученных Иудой в качестве платы за своего Наставника, и называется оно Акелдама[80]. Устроено оно следующим образом: сверху в нем пробиты три отверстия, а сбоку имеется отдушина; через верхние отверстия они опускают мертвые тела, по оценке, примерно на 50 футов вниз. В этом месте я видел два тела, опущенных совсем недавно, и, заглянув вниз (а там, где лежат мертвые тела, очень светло благодаря трем большим отверстиям вверху), я почувствовал такой смрад, что мне ударило в голову и сделалось весьма дурно; так что я был рад просить монахов не идти дальше, но вернуться домой в город. И так здесь мы прошли через долину Генном. У подножия горы Сион, имея при себе небольшую бутыль воды, которую я наполнил в Силоамской купальне, я попил и отдыхал там около часа, съев немного изюма и маслин, которые мы захватили с собой из Иерусалима утром.

23. После того как я хорошо отдохнул и подкрепился, мы начали подниматься на гору Сион. Немного взойдя на холм, мне показали место, где Петр, трижды отрекшись от Христа и услышав пение петуха, вышел вон и горько заплакал[81]. Поднявшись выше, мне показали дом, где обитала Дева Мария, который находился близ Храма[82]. Затем меня привели к месту, где иудеи напали на Пресвятую Деву, чтобы схватить её, но она была чудесным образом перенесена оттуда[83]. Оттуда мы направились к дому Каиафы, который находился несколько выше на горе Сион, и там я видел темницу, в которой удерживали нашего Спасителя[84]. Проходя еще выше, меня проводили к маленькой часовне, которую удерживают армяне[85]. Войдя туда, у главного алтаря мне показали камень, который, как утверждают, лежал на Гробе нашего Спасителя; это место находится близ того, где Петр отрекся от Христа, ибо там же мне показали столп, на котором стоял петух, когда кукарекал[86]. Отсюда меня привели к месту, где Спаситель совершил Тайную вечерю, и там я также подошел к месту, где Святой Дух сошел на апостолов[87]. Проходя далее, мне показали место, где Христос явился Своим ученикам на восьмой день после Своего Воскресения, когда святой Фома пожелал узреть Его раны[88]. Близ этого места на горе Сион [находилось место, где] преставилась Дева Мария, и прямо рядом с ним мне показали участок земли, купленный Папой [Римским][89] у турок для погребения европейских христиан[90], поскольку он не желал, чтобы их бросали в Акелдаму. Нам рассказали, что за год до того на этом месте были похоронены пятеро англичан; было ли причиной [их смерти то], что монахи отравили их, или нечто иное, но мы сочли весьма странным, что все пятеро скончались в течение одной недели. Оттуда мы пришли к дому первосвященника Анны, от которого ныне осталась лишь пара очень старых стен, и ничего более от него не видать; но у края одной из стен растет старая маслина, к которой, как мне поведали, Спаситель был привязан [стражниками][91]. Когда я спросил, почему они так поступили, мне сказали, что, когда Его привели к этому дому, Анна спал, и его люди не захотели будить его; потому на время ожидания они привязали Иисуса к упомянутой маслине, а когда первосвященник пробудился, Его ввели в дом и допрашивали.

24. Направляясь оттуда к Южным воротам города[92], которые также стоят на горе Сион, мы спешились с ослов. Войдя внутрь [ворот], я хорошенько приметил их, ибо к этому времени видел уже трое из четырех главных ворот. И поскольку мне также очень хотелось увидеть Северные ворота[93], меня провели к церкви святого Фомы, которая находится внутри стен и совершенно разрушена[94]; затем — к церкви святого Марка, куда пришел Петр, когда ангел вызволил его из темницы, взломав ворота[95].

25. После мне показали дом Зеведея[96], откуда мы пришли к месту, которое принадлежит абиссинцам[97]. Поднявшись туда сперва по темному переходу, где нас вели по веревке или шнуру, мы достигли высокого места близ храма Гроба Господня. Там я заплатил две серебряные монеты, чтобы войти внутрь, и, оказавшись там, спросил, что это за место. «То самое, — ответили мне, — где Авраам хотел принести в жертву своего сына Исаака». Оттуда мы направились к темнице, в которой томились святой Петр и святой Иоанн[98]; она находилась по соседству с той темницей, куда ранее бросили меня, отчего мне стало еще досаднее, что мне не довелось побывать в ней, раз уж она была так близко. Отсюда мы пришли к Северным воротам, расположенным со стороны холма Голгофы; и там, хорошенько осмотрев ворота и заметив, что уже смеркается, мы направились прямиком домой. Так завершился мой третий день трудов в Иерусалиме и его окрестностях, причем я немало утомился от частого спешивания ради молитвы — ибо в каждом из перечисленных выше мест мы сходили на землю и коленопреклоненно читали молитву Господню.

26. На следующий день, 28 марта, рано утром мы взяли наших ослов и выехали через Западные ворота, через которые я впервые вошел в город. Направляясь далее к югу, мы оставили гору Сион по левую руку; у самого ее подножия мне показали дом Урии и источник, в котором омывалась Вирсавия, когда царь Давид высматривал ее из своей башни[99]. Оттуда мы поехали к месту, где ангел подхватил Аввакума за волосы на голове, дабы перенести пищу Даниилу в львиный ров[100]. Затем мы прибыли к месту, где волхвы вновь обрели звезду, когда та скрылась из виду[101], а после — туда, где Дева Мария отдыхала под деревом, когда шла из Вифлеема в Иерусалим[102]; дерево это до сих пор поновляют, подсаживая другое прямо к его корню.

27. Отсюда мы поехали к дому пророка Илии, где мне показали его обычное место для сна[103]; и дом этот стоит на таком холме, что оттуда я смог различить вдали сам Вифлеем. Оттуда мы направились к старому разрушенному дому, который, как мне поведали, принадлежал Иакову; и это весьма похоже на правду, ибо на прилегающем к нему поле находится Гробница Рахили, супруги Иакова[104]. Примерно в двух милях от этой гробницы, на том же поле, лежит селение под названием Бейт-Джала, все жители которого являются христианами[105]. На этом огромном поле, что раскинулось между Иерусалимом и Вифлеемом, некогда стоял лагерем Синаххериб, когда осаждал Иерусалим[106].

28. Оттуда мы поехали к полю, где ангелы возвестили пастухам благую весть о великой радости[107] (оно находится в двух милях от Вифлеема), а оттуда мы направились в сам Вифлеем, к монастырю, в котором проживают около десяти монахов[108]. Меня встретили весьма любезно и привели сперва в большую церковь, а затем в просторный притвор, где я увидел имя господина Хьюго Стейперса[109], дважды вырезанное одно над другим, и между ними обоими я начертал свое имя. Затем меня проводили вниз по ступеням в крипту, где на месте рождества Спасителя устроен придел, заключающий в себе как само это место, так и ясли, в которые был положен Христос, а также место, где волхвы поднесли Ему свои дары[110].

29. Над этой часовней стоит большая церковь, воздвигнутая, как утверждают, царицей Еленой, матерью Константина Великого[111]; а далее внутри я увидел различные гробницы святых мужей и других людей. Поднявшись на самый верх церкви, я вновь увидел на свинцовой кровле выгравированное имя господина Хьюго Стейперса, что заставило меня с еще большим тщанием искать имена других англичан; однако, не найдя ни одного, я вырезал свое имя и спустился вниз. Затем мы вошли внутрь и отобедали с монахами. После обеда меня отвели к месту, где укрывалась Дева Мария, когда [воины царя Ирода] искали младенцев, дабы предать их смерти[112]. Итак, простившись с Вифлеемом и вручив монахам три золотые монеты за мой обед и за моих спутников, коих со мной было восемь человек[113], мы сели на своих ослов и поехали к колодцу, из которого три военачальника царя Давида добыли для него воду, пробившись сквозь всё филистимлянское воинство[114]. Колодец этот расположен на небольшом расстоянии от Вифлеема по направлению к Иерусалиму и имеет три отверстия для черпания воды.

30. Оттуда мы тотчас отправились обратно в Иерусалим и вошли в городские ворота в четыре часа пополудни, а в пять часов турки впустили нас в храм Гроба Господня, причем каждый из нас заплатил по девять золотых монет за вход[115]. Едва мы зашли внутрь, как они заперли ворота на замок, так что я оставался там до одиннадцати часов следующего дня, после чего мы вышли наружу. Далее следует описание того, что я узрел в храме Гроба Господня.

Прежде всего я заметил, что снаружи у ворот свисает по меньшей мере сто шнуров или веревок, а в самих воротах пробито большое отверстие, в которое легко может пролезть маленький ребенок. Спросив о причине сего, я узнал, что отверстие это служит для передачи съестных припасов тем, кто обитает внутри церкви — а это более трехсот человек, мужчин и женщин, все христиане. И живут они там постоянно, день и ночь, и не имеют возможности выйти наружу или войти внутрь, кроме тех случаев, когда турки отпирают ворота для какого-нибудь паломника, чего иногда не случается по четырнадцать дней подряд. По этой причине обитатели-христиане обустроили в храме целые домашние хозяйства и возвели для себя дощатые жилища. Веревки, о которых говорилось выше и что свисают у ворот, соединены каждая с колокольчиком, закрепленным у жилых каморок; и когда их слуги, находящиеся снаружи, приносят им какую-либо пищу, каждый звонит в колокольчик, принадлежащий его хозяйству, и те соответственно приходят (зная каждый свой колокольчик), дабы принять пищу.

31. Различные толки христиан, коих я видел в этой церкви, я опишу вам по порядку. Первые — латиняне[116], ибо они пользуются здесь наибольшим влиянием. Вторые — греки[117], ибо они вторые по численности после латинян, однако для турок они немногим лучше рабов. Третьи — армяне, которые столь долгое время были слугами турок, что, позабыв свой собственный язык, совершают все свои обряды на арабском языке, что я сам слышал[118]. Четвертый толк христиан — несториане, кои пребывают в рабстве у турок и не знают иного языка, кроме арабского[119]. Пятые — абиссинцы, каковые суть люди из земли Пресвитера Иоанна[120]. Шестые — яковиты, каковые суть обрезанные христиане, но равным образом рабы и слуги турок[121]. Все они, христиане лишь по имени, выкупили у турок для себя отдельные места в этой церкви и каморки для отдыха, и число их изо всех этих шести толков никогда не бывает менее двухсот пятидесяти или трехсот человек, что постоянно там находятся и молятся каждый на свой манер.

32. Места, где они обычно ходят и творят свои молитвы, устроены так, как я их описываю и как римские монахи водили меня к ним:

1. Столп, у которого бичевали нашего Спасителя[122].

2. Место, где Он содержался под стражей, пока готовили или мастерили Его крест[123].

3. [Место,] где воины делили Его одежды[124].

4. [Место,] где царица Елена обрела крест [Христа][125]; оно находится у подножия горы Голгофы, и прямо рядом с ним — придел помянутой царицы Елены[126].

5. Место, где Христос был увенчан терновым венцом[127]; его я не мог увидеть, пока не ублажил абиссинцев[128], кои стерегли его, дав им две серебряные монеты.

6. Место, где крест положили навзничь на землю и пригвоздили к нему Спасителя[129].

7. Место на вершине горы Голгофы, где стоял крест, когда Он претерпевал страсти[130].

8. Скала, что рассеклась при Его распятии[131], зрелище коей весьма стоит лицезреть, ибо она расколота, словно её расщепили клиньями и тяжелыми молотами, от самого верха до двух третей книзу, словно бы от темени до груди скалы. И расселина эта не мала, но столь велика в некоторых местах, что человек мог бы легко в ней укрыться, книзу же она становится всё меньше и меньше.

9. Место, где три Марии помазали Христа по Его кончине[132].

10. Где Он явился Марии Магдалине в облике садовника[133].

33. И отсюда мы подошли к самому Гробу Господню, который является последним местом, где все [паломники] заканчивают молитвенное поклонение[134]. Оттуда я отправился осмотреть гробницы Балдуина и Годфрида Бульонского[135], и, вернувшись от них назад ко Гробу, я измерил расстояния между всеми этими местами, проводя таким образом время с пяти часов пред наступлением ночи, когда я вошел, до одиннадцати часов следующего дня, когда вышел наружу, записывая всё, что счел достойным примечания.

34. Итак, когда мы с моим спутником, господином Джоном Барреллом, вышли из храма, мы отправились на обед к кустоду, где услышали вести, что еще пятеро англичан прибыли к городским воротам, держа путь в Алеппо. Их имена: господин Уильям Биддалф[136], проповедник при английских купцах, что постоянно проживают в Алеппо; господин Эдвард Эббот[137], приказчик достопочтенного сэра Джона Спенсера; господин Джеффри Кирби[138], приказчик почтенного господина Пола Бейнинга и его постоянный представитель в Алеппо; и еще двое молодых людей, одного из которых звали Джон Элкинс, а другого — Джаспер Тимн. Эти пятеро, прознав о моем пребывании здесь, пришли к нам в дом. И хотя они не были свидетелями моего ареста и не сопровождали меня при осмотре Иерусалима и его окрестностей, они могут подтвердить, что еще у городских ворот их известили обо всем случившемся со мной, и готовы засвидетельствовать подлинность всех остальных описанных мною событий. Этих мужей, как и моего спутника, господина Джона Баррелла, я оставил в Иерусалиме, отправившись оттуда, дабы повидать другие места в палестинских землях. Но позвольте мне сперва поведать вам, что я заметил в расположении самого города, поскольку перед тем, как я прибыл сюда, меня уверяли, будто он весь лежит в руинах, хотя, увидев его воочию, я нашел его в ином состоянии, имея при себе небольшой компас, дабы наносить на карту те места, до коих мог легко добраться.

35. Прежде всего следует понять, что самый центр старого города находился на горе Сион и горе Мориа. К северу от них, всего на расстоянии броска камня[139] и не далее, находилась гора Голгофа, лежавшая за воротами старого города. Однако теперь я нахожу, что новый город расположен столь далеко к северу, что он почти целиком ушел с горы Сион, но при этом не ушел с горы Мориа, которая находилась между горой Сион и горой Голгофой — так что ныне, вне всякого сомнения, южные стены города находятся у северного подножия Сионского холма. Восточная стена, что обращена к Елеонской горе, в значительной части своей является древней стеной[140], и так она тянется от юго-восточного угла на север, на четверть мили позади горы Голгофы — так что гора Голгофа, которая в прежние времена находилась на расстоянии броска камня за пределами города и обычно использовалась как место для казней, ныне, как мне кажется, расположена в самом центре или середине нового города.

36. Эта гора Голгофа не столь высока, чтобы именоваться горой, но представляет собой скорее остроконечную или вздымающуюся скалу, ибо я приметил её расположение как тогда, когда находился на самой ее вершине, так и тогда, когда подошел к Гробу Господню. Гроб отстоит от неё (я имею в виду — от ее подножия) на 173 фута, как я сам то измерил; из чего я заключаю, что место погребения, которое Иосиф Аримафейский приготовил для себя[141], находилось в 173 футах к западу от подножия горы Голгофы, и именно в этом месте находится Гроб Спасителя.

37. Сам Гроб имеет в высоту два фута с половиной от земли, восемь футов в длину и четыре фута в ширину без трех дюймов, будучи обложен прекрасным камнем белого цвета. Над Гробом выстроена кувуклия[142], северная стена которой вплотную примыкает к северной стороне Гроба; и кувуклия сия сложена из такого же камня, как и сам Гроб, имея пятнадцать футов в ширину, двадцать пять футов в длину и около сорока футов в высоту. В кувуклии всегда горят тридцать или сорок лампад, а в праздничные дни и более. Они содержатся на дары, получаемые по завещанию при кончине христиан в Испании, Флоренции и других землях, дабы светить непрестанно. Имена жертвователей этих лампад выгравированы по верхним краям оных золотыми буквами, расположенными на золотом или серебряном ободке.

38. Кувуклия заключена внутри храма [Гроба Господня], и притом стенами [храма] окружена не только она, но и все названные выше святые места, а именно: где Христа бичевали; где Он находился в темнице; где были разделены Его одежды; где был обретен крест; где Он был увенчан терновым венцом; где Его пригвоздили ко кресту; где стоял крест, когда Он претерпевал страсти; где разорвалась завеса Храма; где три Марии помазали Его; где Он явился Марии Магдалине. И, говоря вкратце, все наиболее примечательные места как вокруг горы Голгофы, так и на принадлежавшем Иосифу поле Аримафейском, заключены внутри этой церкви, каковая была выстроена помянутой выше царицей Еленой, матерью Константина Великого — причем она, как я читал у некоторых авторов, была англичанкой и дочерью короля Койля, что построил Колчестер[143]. Когда я завел об этом речь с ними [=францисканцами], они сие отвергли. Я измерил эту церковь изнутри и нашел, что она имеет 422 сажени[144] в окружности, равно как и одну из её сторон я нашел равной 130 саженям. Это всё, что я могу сказать о горе Голгофе, что ныне находится посреди города.

39. Путь от северо-восточного угла города до северо-западного — самый короткий в городе, а от северо-западного угла до юго-западного — столь же далек, как от юго-восточного до северо-восточного. Что же до расстояния от юго-западного угла до юго-восточного — а это и есть южная стена, что стоит у подножия горы Сион, — то я измерил его и нашел равным 3775 футам, что составляет около трех четвертей мили. На этой южной стороне города находятся большие Железные ворота[145], возле которых расставлены семнадцать штук бронзовых орудий. Ворота эти столь же велики, как и западные ворота лондонского Тауэра, и чрезвычайно крепки; стены здесь очень толстые, а с южной стороны имеют 50 или 60 футов в высоту — это всё, что я могу сказать о южной стене и стороне города.

40. Северная стена несколько менее длинна, но куда более крепка, ибо с северной стороны город часто бывал захвачен, с южной же — никогда. А с восточной стороны он неприступен по причине крутизны холма, на котором стоит стена, ибо холм в пять раз выше самой стены. На северной стороне также имеются 25 штук бронзовых орудий близ [Дамасских] ворот, которые также, [как и Сионские ворота,] сделаны из железа; но что находится в иных местах, как-то на углах или бастионах, я не смог пройти посмотреть, а расспрашивать не осмелился. Восточная стена заключает в себе ворота, чуть поодаль от коих святой Стефан был побит камнями, и по сей день именуемые воротами святого Стефана[146]. Я видел там всего пять штук орудий, и находились они между этими воротами и уцелевшими остатками Золотых ворот, что расположены южнее.

41. Что же касается западной стороны города, через ворота в которой[147] я въехал при своем первом прибытии, то она также весьма крепка и имеет пятнадцать штук орудий, стоящих близко друг к другу, и все они из бронзы. Ворота эти также сделаны из железа, и эта западная стена в целом столь же длинна, как и восточная, но стоит на более высоком месте — так что, приближаясь к западной стене с запада, в городе нельзя увидеть ничего, кроме самой этой стены. Однако с Елеонской горы, приближаясь к городу с востока, открывается прекраснейший вид на город по той причине, что весь город стоит на самом краю холма.

42. В заключение скажу: сей город Иерусалим — самый укрепленный из всех городов, кои я доселе видел в своем странствии с тех пор, как покинул Великий Каир. Однако прочая часть страны весьма беззащитна. При этом в самом городе Иерусалиме на одного турка приходится три христианина, и христиан также много в окрестных землях, однако все они под турецкой властью пребывают в бедности.

43. Теперь же, дабы вы могли легче и совершеннее уразуметь, как именно расположены земли вокруг Иерусалима, я попросту сравню различные здешние места с нашими собственными английскими городами и весями, согласно той верной оценке, которую я сам здесь сделал[148]. Представьте себе для начала, что Иерусалим — это Лондон. Город Вифлеем, где родился Христос Спаситель, отстоит от Иерусалима примерно так же, как Уондсворт от Лондона — я имею в виду, весьма близко к тому по расстоянию. Дубрава Мамре находится от Иерусалима на таком же расстоянии, как Гилфорд от Лондона; в этом месте или близ него расположен город Хеврон, где похоронен праотец Авраам. Вирсавия отстоит от Иерусалима, как Олтон от Лондона. Рамоф Галаадский — как Рединг от Лондона. Газа, что находится в юго-западной части Палестины, удалена от Иерусалима так же, как Солсбери от Лондона. Аскалон лежит к северо-востоку от Газы. Иоппия отстоит от Иерусалима, как Олдбери от Лондона. Самария — как Ройстон от Лондона. Город Назарет — как Норидж от Лондона.

От Назарета до гор Фавор и Ермон пять миль к северо-востоку; эти две горы стоят совсем рядом друг с другом, причем Фавор крупнее. От Фавора до Тивериадского моря[149] — восемь миль к северо-востоку.

От Иерусалима до горы Синай десять дней пути, и [Иерусалим лежит] к северо-востоку от нее. В тех местах, о которых я только что говорил (начиная с Самарии), сам я не бывал, однако другие пятеро англичан, что встретили меня в Иерусалиме, проследовали через Галилею и миновали их; от них-то я и принял сие описание, а взамен они получили от меня описание моего путешествия по Палестине.

Место, где Христос постился сорок дней и сорок ночей, именуемое Сорокадневной горой[150], отстоит от Иерусалима, как Челмсфорд от Лондона. Река Иордан (ближайшая ее часть) находится от Иерусалима на таком же расстоянии, как Эппинг от Лондона. Иерихон, а точнее ближний край его равнины, удален от Иерусалима, как Лоутон-Холл (дом сэра Роберта Рота[151]) от Лондона. Содомское и Гоморрское озеро отстоит от Иерусалима, как Грейвсенд от Лондона. Река Иордан впадает в это озеро и там иссякает; и это, на мой взгляд, одна из величайших тайн в мире — что пресная вода непрерывно течет в сие соленое озеро и не имеет никакого выхода, но там иссякает, а упомянутое озеро при этом остается столь соленым, что никакой груз (любой разумной плотности) не утонет в нем, но всегда держится на плаву: так, мертвый человек или скот никогда не пойдут ко дну. Более того, всё, что приносит в него река Иордан, имеющее хоть какой-то ощутимый вес помимо самой воды, постоянно остается на поверхности озера и, будучи гонимо там силой непогоды, превращается в застывшую пену. Пена эта, выбрасываемая на берега, становится своего рода черным веществом, подобным смоле, которое там зовут битумом; некоторую часть его я привез оттуда с собой. Озеро это имеет около восьми или девяти миль в ширину и сто миль в длину, простираясь с севера, где в него впадает Иордан, к югу, и более никакого выхода, который видел бы хоть один человек, оно не имеет.

Поле, где ангел благовествовал радость [Рождества Христова] пастухам, находится от Иерусалима на таком же расстоянии, как Гринвич от Лондона. Елеонская гора — как Боу от Лондона. Вифания — как Блэкуолл от Лондона. Виффагия — как Майл-Энд от Лондона. Гефсиманская долина — как Ратклиффские поля от Лондона. Поток Кедрон отстоит от Иерусалима, как ров за воротами Кингсгейт[152], что идёт к Тауэру, от Лондона. Гора Сион ныне так же примыкает к новому Иерусалиму, как Саутуарк к Лондону. Вот так, столь доходчиво, насколько мне позволило время, описал я вам расположение города Иерусалима и то, как расположены близлежащие земли, дабы через эти привычные сравнения вам было легче всё уразуметь.

44. Но перейдем теперь к самой поразительной вещи из всех — к тому, как точно исполнились Писания о том, что Иерусалим превратится в груду камней[153]. О достоверности и истинности сего способны поведать все, кто там бывал, размышляя и подмечая это так же глубоко, как то делал я — ибо на расстоянии пятнадцати или шестнадцати миль вокруг города (за исключением Иерихонской равнины) я не смог разглядеть никакой земли, кроме сплошной груды камней, да притом в таком невероятном изобилии, что я дивлюсь, как люди вообще могут здесь жить. Случилось так, что я сам, господин Джон Баррелл и мой мавр, находясь в пяти милях от города, расположились на ночлег прямо в поле; я послал мавра к стоявшему неподалеку дому, дабы купить нам немного хлеба, ибо нам было нечего есть. И он, вернувшись к нам, передал слова хозяина дома о том, что ни сам он, ни его дети никогда в своей жизни не ели хлеба — ибо столь бедно состояние этой страны, что человек может пройти десять миль, прежде чем увидит хоть лоскут земли, пригодный для прокорма лошади или коровы. И всё же земли вокруг — как Палестина с одной стороны, Галилея с другой, так и Сирия к западу[154] — суть самые прекрасные и изобильные края. И сам Иерусалим, который я чаял найти самым плодородным местом из всех, оказался самым бесплодным из тех, что я видел во всем своем странствии, за исключением разве что пустынь. Я не могу сравнить с ним по бесплодию ни одно место в Англии, разве что самые бесплодные пустоши Корнуолла, где нет ничего, кроме скал и камней, и где камни, по рассказам местных жителей, сами растут день за днем и множатся всё больше и больше[155]. Говоря вкратце, пусть все, кто бывали там или отправятся туда впредь, судят праведно и без лести — и тогда они согласятся со мной, что Иерусалим и пятнадцать миль вокруг него во все стороны есть не что иное, как груда камней и самое бесплодное место во всей Месопотамии[156].

45. Я придерживаюсь мнения, что край сей совершенно оставлен Господом — ибо, воистину, большая часть населяющих его турок предается всевозможной самой отвратительной скверне, до такой степени, что живущие там христиане вынуждены выдавать своих детей замуж и женить в самом нежном возрасте, да пребудет то ведомо — даже в десять лет, из страха, как бы турки не осквернили их или не обратили в свою веру. Мальчиков они держат открыто и не стыдятся выставлять их у своих дверей, дабы похваляться, у кого из них самый миловидный. И, как рассказывали мне лучшие из [местных] христиан, нет в мире того греха, который не царил бы и не процветал в Иерусалиме — отчего они говорят о нём такие слова: «Terra sancta, è no mais»[157], что значит «Земля, святая лишь по названию». Но притом даже самый отъявленный неверный во всей этой стране зовет этот [город] именно так, ибо на арабском языке они величают его именем Аль-Кудс, что означает «святой»[158].

И вот, имея при себе грамоту[159], скрепленную большой печатью кустода, и, кроме того, свидетельство[160], удостоверяющее, что я омылся в водах Иордана, 31 марта я покинул Иерусалим в сопровождении своего мавра, который и вызволил меня из темницы.

46. 31 [марта] ночью я прибыл в Рамоф Галаадский[161], 1 апреля — в Аскалон, а 2 [апреля] — в Газу, что лежит на самой границе пустыни. Там я нанял двоих диких арабов[162] с двумя дромадерами, дабы они доставили меня в город Великий Каир. Эти дикие арабы — не кто иные, как разбойники, ибо они ежедневно промышляют грабежом христиан, турок, мавров и вообще любых людей, за исключением лишь своего собственного племени. С этими двумя арабами и с моим мавром я выступил из Газы, не имея никаких иных спутников. И в тот день (а было то 3 апреля) мы гнали этих дромадеров столь жестоко, что к ночи я начал сильно изнемогать — отчего велел своему мавру передать арабам, что желаю поесть немного изюма и передохнуть.

47. Итак, мы все спешились — ибо ехали по двое на каждом животном, — и, привязав их, принялись за ужин. Тем временем один из дромадеров сорвался с привязи и побежал обратно, что заставило одного из арабов взять другое животное и тотчас пуститься в погоню. Второй араб отправился к развилке дорог за песчаным холмом и повернул туда, так что и люди, и животные скрылись из нашего вида. Тем временем стало смеркаться, и я, не имея иного спутника, кроме моего мавра, пошел один на вершину помянутого холма, дабы высмотреть кого-нибудь из своих разбойников — как вдруг заприметил еще четверых, направлявшихся прямо ко мне. К тому времени, как я вернулся к месту, где оставил своего мавра, один из них уже наступал мне на пятки и велел мавру подвести меня к нему. Мавр ответил им, что у меня ничего нет, а двое из их же соплеменников должны за четыре дня доставить меня в Каир, и назвал им их имена. На это те возразили, что если сие правда, то они не причинят мне вреда; но если те двое не вернутся с животными, то они заберут в добычу нас обоих.

48. В то время мне нечего было терять, кроме одежды на моих плечах (которая даже при щедрой оценке стоила бы десять гроутов[163]) — ибо я пообещал тем двум арабам уплатить 24 золотые монеты, как только они доставят меня в Каир; однако более всего я опасался за свою жизнь. Часа через два оба моих разбойника вернулись, и тут я смог заметить, что те четверо и эти двое — заодно. Они дали им немного изюма и чуть-чуть воды, после чего те четверо немедленно удалились. И надо сказать, если бы со мной не было моего мавра, меня непременно угнали бы в неволю.

49. 4 [апреля] мы прибыли к месту, где у этих разбойников стояли шатры, и там они напоили меня верблюжьим молоком. Следующей же ночью мы пришли в Эль-Салихию[164] по ту сторону пустыни, где, будучи жестоко измучен тряской (хотя тело мое и было плотно обмотано полосами ткани[165]), я вынужден был оставить их и нанять двух лошадей. Дромадер — это животное, с виду подобное верблюду, только голова его меньше, ноги несколько длиннее, а шея совсем тонкая; и разница между дромадером и верблюдом, для сравнения, такова же, как между борзой и мастифом. В течение всех четырех дней, пока длился мой путь из Газы в Каир, я ни разу не видел, чтобы они ели или пили; говорят, они могут обходиться без воды десять дней, не делая ни глотка, однако без корма — меньше. Таким образом, на дромадерах я покрыл за четыре дня то же расстояние, на которое при выезде из Каира у меня ушло двенадцать дней. И всё же, несмотря на это, я полагаю, что хороший конь побежит быстрее, однако он никак не способен выдержать состязание с этим животным, чей шаг — рысь, или, если такое возможно, нечто еще более жесткое.

50. В Каире я расплатился с моими разбойниками и заплатил за двух лошадей, отпустив их, а моему честному мавру вручил шесть золотых монет, вместе с кое-какими другими вещами к его полному удовольствию, и отправил его в Мекку вместе с караваном. 7 [апреля] я оставался в Каире весь день, а ночью прибыл в Булак[166], где сел на лодку. 10 апреля в девять часов утра я прибыл в Розетту[167], где, взяв лошадь в сопровождении янычара, доскакал той же ночью до стен Александрии, где и провел всю ночь [под открытым небом], поскольку городские ворота заперли еще до моего прибытия. Наутро же, 11 [апреля], я взошел на борт своего корабля «Троянец» в полном здравии и безопасности, пробыв в своем паломничестве из Александрии ровно 50 дней[168] — за что я благодарю Бога.

Конец.